Про Красную Шапочку
Я услышал, что первый известный вариант "Красной шапочки" восходит к 11 веку, и прочёл хорошую старую статью "A Fairy Tale from before Fairy Tales: Egbert of Liege's "De puella a lupellis seruata" and the Medieval Background of "Little Red Riding Hood'" Яна Циолковского.
Помимо прочего, там упоминаются разборки фольклористов и финская школа, во главе с адским Антти Аарне и его американским падаваном Ститом "Ситхом" Томпсоном. Что, дескать, финская школа всех запугала, обычные фольклористы и слово боялись против них сказать. Так и представляешь, как бойцы зловещей финской школы ходят и ломают всем кости.
Сам автор цитирует текст 1947 года о том, что война фольклористов продолжается, и конца и края ей не видно ("the war of the folklorists goes on, with no immediate settlement in sight"). Можно закончить Вторую мировую, но не срач между фольклористами. Вот, пишет Циолковский в своём 1992, с тех пор ничего особо не изменилось — и, я думаю, оно и сейчас так.
В чём суть, как я её понял? Финская школа всегда утверждала главенствующую роль устного творчества, устной передачи фольклора. Они посвятили себя поиску изначального мифа, Ur-cюжета, от которого уже произошли зафиксированные собирателями фольклора сказки. Эти сказки нужно классифицировать, разбирать на составные элементы и подвергать сравнительному анализу, чтобы реконструировать праформу. В связи с этим, адепты этого пути всегда принижали роль книжной культуры, литературных авторских сказок, как неаутентичных, поздних искажений, уводящих от подлинного мифа.
Каким образом, пишет Циолковский, версия сказки о Красной Шапочке, записанная со слов сказителя во Франции 1885 году, может считаться более аутентичной и более близкой к "исходной" версии, чем сказка Шалья Перро конца семнадцатого века? Какова вероятность, что человек, выросший во Франции 19 века, не сталкивался со сказками Перро? Да ведь доподлинно известно, что великие собиратели фольклора, братья Гримм, записывали сказки со слов женщины, которой родители в детстве читали Перро.
Это ведь нередкая история, за многими народными сказками стоит конкретный литературный первоисточник. Писатель в лучшем случае брал какие-то расхожие сюжеты и мотивы, собирал из них цельную конструкцию, а затем эта конструкция уходила в народ и становилась сказкой. В конце концов, любую сказку кто-то когда-то рассказал первым.
И вот, продолжает Циолковский, смотрите, какая ситуация. У нас есть текст 11 века, написанный между 1022 и 1024 годом. Гипотезу, что этот текст содержит один из прообразов сказки о Красной Шапочке, высказывали уже больше века назад. Но фольклористы его упорно игнорируют. Почему? Потому что это литературный текст.
О чём речь? Был такой Эгберт Льежский, церковник, педагог, писатель. Преподавал мальчикам тривиум (латинскую грамматику, логику, риторику). Проживал на территории современной Бельгии, в зоне лингвистической чересполосицы, где франко-романские народные языки сталкивались с германскими. В качестве учебного материала написал свой главный труд, книгу Fecunda Ratis, "Богато груженный корабль", из двух частей — Prora ("Нос") и Puppis ("Корма"). В первой части Эгберт переложил на латынь известные ему пословицы, поговорки, прибаутки и побасёнки, сопроводив их неизбежной христианской моралью. Видимо, он считал, что ученикам будет проще, если они узнают в латинском тексте знакомые с детства простонародные сюжеты. О чём Эгберт и написал в посвящении, адресуя книгу утрехтскому епископу Адальбольду, с которым они когда-то вместе учились.
Да, говорит Циолковский, Эгберт Льежский был предельно далёк от того, что мы сейчас понимаем под собирателем фольклора, и с точки зрения целей ("душеполезное наставление"), и с точки зрения средств (литературное творчество по мотивам, на церковной латыни). Но других источников из 11 века, которые хотя бы претендовали на знакомство с народной культурой, у нас нет и не будет. И опять же, зачем Эгберту врать епископу, что он опирался на услышанное у крестьян, если он не опирался? Разве это не подорвало бы его авторитет, как педагога, если бы он перед учениками ссылался на примеры "от народа", которые были бы им совершенно неизвестны? Ученики-то сами были местные.
Интересующий всех фрагмент латинского оригинала:
Профессиональный перевод Циолковского:
Мой непрофессиональный пересказ:
(Вторую строчку латинского оригинала Гугл переводит не по Циолковскому, а в диапазоне между "как ни трудно в это поверить, но это случилось взаправду" и "неудивительно, что все верят, что эти события на самом деле произошли".)
Я прочёл это — и сразу уверовал. Согласился со всеми аргументами Циолковского. Начиная с того, что да, раз они трогали голову, а в ответ прозвучало "не повредите ткань", то это была туника с капюшоном, традиционный и популярный в средневековье тип одежды. Но главное, там был красный капюшон! Это она! Только одна девочка сияет посреди леса, как маленький язычок пламени! Только она одна не боится волков!
Мишель Пастуро, историк цвета, у которого я как раз и увидел ссылку на статью Циолковского, писал, что для раннего средневековья три главных и единственных цвета — красный, белый, чёрный, все остальные считались их оттенками: тёплыми, тёмными и светлыми. Что эти цвета лежат в основе архетипических сюжетов — чёрная ворона держит светло-жёлтый сыр, который достанется рыжей лисице; чёрная ведьма-мачеха даёт Белоснежке ядовитое красное яблоко; Красная Шапочка несёт бабушке светлые пирожки и жёлтое маслице в лукошке, накрытом белым платком, а в тёмном лесу её подстерегает тёмно-серый волк.
И даже тут эта символика уже на месте. За белый отвечают белые ножки босоногой девочки. Красная туника с капюшоном, алое восходящее солнце, тёмные ветви деревьев, прячущийся в тенях волк.
Девочка, беспечная и наивная до бесстрашия, в красной накидке с капюшоном, что выделяет её среди всех прочих девочек, потому что красная ткань дорогая, праздничная. (А ещё это цвет магии.) Прогулка в одиночестве, без взрослых и сверстниц. Волк, в качестве угрозы, при этом, несмотря на упоминание волчат, это был именно крупный волк-самец (lupus), а не волчица (lupa). Чудесное спасение. В самом тексте его нет, но оно подразумевается — если бы девочку не нашли, откуда бы люди узнали, что она говорила волчатам? И потом, если бы от девочки остались только кости, это полностью порушило бы христианскую мораль в конце. Эгберт знает, что его слушателям и читателям известно, что девочка выжила, иначе история не имеет смысла.
Вообще, автор специально подчёркивает, что его история правдоподобна и взята из жизни. Хищники могут приносить своим детёнышам живую добычу, ту, что поменьше, чтобы юные хищники потренировались её убивать. Девочке пять лет, именно потому, что мелкого ребёнка волк мог запросто схватить и утащить, была и нету. Волчата с ней играли, как они иногда играют с родительскими "подарками", прежде чем их съесть. Может быть, их вообще смутила необычная красная накидка, кто знает. Люди бросились искать девочку, нашли, убили-прогнали волков, а девочка рассказала, что там были большие серые "мышки", которые её не тронули.
В кои-то веки объясняется, почему именно красная накидка. Пятидесятница, день снисхождения на апостолов Святого Духа (Святой Души, Руах ха-Кодеш) в виде языков пламени. "...Внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились. И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа Святаго, и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать".
Поэтому цвет Пятидесятницы — красный, в этот день принято было вывешивать красные флаги и так далее.
Так что это был уместный подарок крещённой в этот день девочке, вернее, конечно, её родителям — дорогая красная ткань, в которую её завернули. Крёстный, видимо, тоже был непростым человеком. В каком-то смысле, благодаря этому подарку, наша героиня превращается в олицетворение самого праздника, в ней живёт маленькая частичка небесного огня, задержавшаяся на земле. И волки не решаются её тронуть.
Циолковский пишет о том, как Эгберт выражает свою мысль через саму структуру стиха. Пятидесятница появляется в пятой строчке и перекликается с пятилетием девочки. Крещение обрамляет основной текст в начале и в конце, мы видим одну и ту же сцену, но с начала с точки зрения крёстного, а затем с точки зрения девочки, которой рассказывали о том, как её крестили. Святое крещение окружает и защищает её, как молитвы и любовь её крёстного, как подаренная им красная накидка. Для средневековья отношения крёстного и крестника были одной из самых важных социальных связей, подразумевалось, что крёстный заботиться о крестнике, наставляет его в вере, оказывает ему покровительство.
У Перро красную накидку пришлось мотивировать через подарок бабушки:
Как известно, у Перро счастливой концовки не было. Он превратил свою сказку в назидательную историю о девицах, которые забывают о разумной осторожности и лезут в кровать чёрт знает с кем, а их там едят. Всё, финита. Братья Гримм добавили счастливую концовку, хотя возможно, она уже была в той версии, которую они услышали. Потому что люди на глубинном уровне чувствовали, что чудесное спасение подразумевается самим сюжетом, отблеск священного пламени так просто не загасишь. Мораль-то в том, что Красная Шапка никого не боится, а потому её ничто не берёт, она как Алиса Селезнёва.
При этом Циолковский считает, что этот безымянный, но важный для истории Эгберта мужчина, защитник-крёстный, утратив свою изначальную функцию дарителя, всё равно каким-то необъяснимым вылез в позднейших сюжетах, — в качестве дровосека или главного охотника, спасающего Красную Шапочку с бабушкой. Потому что "я приду к тебе на помощь, я с тобой пока ты дышишь...". Рационально это не объяснить, но Юнг бы согласился. С архетипами не поспоришь.
[Есть такой известный дисс, Ether, рэп-композиция, на которой рэпер Nas вербально уничтожал рэпера Jay-Z, и там есть такие потрясающие слова: "God's Son across the belly, I'll prove you lost already" ("У меня на животе вытатуировано "Сын Божий", а значит, ты уже проиграл"). Звучит невероятно убедительно, без шуток.
И я представил себе Красную Шапку, прижатую к стене каким-то совсем уже адским злом, и кажется, шансов нет, но она возвращается к основам, к источнику своей силы. "Меня крестили на Пятидесятницу. Эта накидка — подарок моего крёстного!" И это означает: Ты. Уже. Мёртв. Если ты пойдёшь против Шапки, она сделает шапку из тебя, мехом внутрь, мясом наружу. В общем, неудивительно, что в современной массовой культуре этот персонаж приобрел черты терминатора, беспощадно истребляющего волков, оборотней, демонов и кого угодно.]
Заканчивая с темой войны фольклористов. Так вот, запуганные финской школой исследователи нашли множество подобных бродячих сюжетов в мировом фольклоре — и про чудесное спасение из брюха чудовища, и про опасного хищника/монстра-людоеда, который притворяется человеком и усыпляет бдительность жертвы вопросами-ответами. Но никакой красной шапки-красной накидки за пределами Европы не встречается, а везде, где этот мотив есть, он восходит к Перро. Поэтому фольклористы сделали вывод, что красная накидка — это red herring, случайная деталь, придуманная писателем-сказочником для красоты и сбившая многих с толку. Что, дескать, одеяние героини и его цвет вообще не играет роли с точки зрения анализа исходного сюжета. А появление красной туники в христианском стихотворении Эгберта — простое совпадение, ни на что не повлиявшее и не имеющее отношения к изучаемому предмету.
Циолковский с этим очень сильно не согласен. Красная накидка, говорит он, красной нить проходит по всей этой теме. Это тот самый, во всех смыслах слова яркий момент, который невозможно забыть — девочка, красная ткань и волк. Все остальные подробности и обстоятельства могли возникнуть потом, с привлечением вышеупомянутых бродячих сюжетов. Но если убрать Красную Шапочку из "Красной Шапочки", не останется ничего. (В оригинале звучит красивее: "but if you take the Red Riding Hood out of "Little Red Riding Hood," what you have left is quite obvious: Little.")
Что это у вас, говорит он, парадокс или такая ирония, что сказочные сюжеты, в рамках вашего подхода, это настолько устойчивая и неизменная вещь, что устный рассказ, записанный в 1885 году является "более точным воспроизведением традиции", чем литературная сказка, опубликованная почти на двести лет раньше — и при этом записанная история, известная в 1022 году и церковникам, и крестьянам, и ученикам Эгберта Льежского, про девочку в красной тунике и волчье логово, исчезла без следа, не оказав ни какого воздействия на фольклор того же самого западноевропейского региона? Позор вам.
***
Меня же порадовало, что получается, Волчок из советского фильма 1977 года напрямую отсылает к сюжету 11 века и тамошним волчатам, не ставшим есть девочку. Понятно, что с вероятностью 99 из 100 это обычное совпадение ("Ваше слово, герр Юнг..."), но 1 из 100 — на то, что сценаристка Инна Веткина слышала про "Fecunda Ratis", от неё всего можно было ожидать.
Помимо прочего, там упоминаются разборки фольклористов и финская школа, во главе с адским Антти Аарне и его американским падаваном Ститом "Ситхом" Томпсоном. Что, дескать, финская школа всех запугала, обычные фольклористы и слово боялись против них сказать. Так и представляешь, как бойцы зловещей финской школы ходят и ломают всем кости.
Сам автор цитирует текст 1947 года о том, что война фольклористов продолжается, и конца и края ей не видно ("the war of the folklorists goes on, with no immediate settlement in sight"). Можно закончить Вторую мировую, но не срач между фольклористами. Вот, пишет Циолковский в своём 1992, с тех пор ничего особо не изменилось — и, я думаю, оно и сейчас так.
В чём суть, как я её понял? Финская школа всегда утверждала главенствующую роль устного творчества, устной передачи фольклора. Они посвятили себя поиску изначального мифа, Ur-cюжета, от которого уже произошли зафиксированные собирателями фольклора сказки. Эти сказки нужно классифицировать, разбирать на составные элементы и подвергать сравнительному анализу, чтобы реконструировать праформу. В связи с этим, адепты этого пути всегда принижали роль книжной культуры, литературных авторских сказок, как неаутентичных, поздних искажений, уводящих от подлинного мифа.
Каким образом, пишет Циолковский, версия сказки о Красной Шапочке, записанная со слов сказителя во Франции 1885 году, может считаться более аутентичной и более близкой к "исходной" версии, чем сказка Шалья Перро конца семнадцатого века? Какова вероятность, что человек, выросший во Франции 19 века, не сталкивался со сказками Перро? Да ведь доподлинно известно, что великие собиратели фольклора, братья Гримм, записывали сказки со слов женщины, которой родители в детстве читали Перро.
Это ведь нередкая история, за многими народными сказками стоит конкретный литературный первоисточник. Писатель в лучшем случае брал какие-то расхожие сюжеты и мотивы, собирал из них цельную конструкцию, а затем эта конструкция уходила в народ и становилась сказкой. В конце концов, любую сказку кто-то когда-то рассказал первым.
И вот, продолжает Циолковский, смотрите, какая ситуация. У нас есть текст 11 века, написанный между 1022 и 1024 годом. Гипотезу, что этот текст содержит один из прообразов сказки о Красной Шапочке, высказывали уже больше века назад. Но фольклористы его упорно игнорируют. Почему? Потому что это литературный текст.
О чём речь? Был такой Эгберт Льежский, церковник, педагог, писатель. Преподавал мальчикам тривиум (латинскую грамматику, логику, риторику). Проживал на территории современной Бельгии, в зоне лингвистической чересполосицы, где франко-романские народные языки сталкивались с германскими. В качестве учебного материала написал свой главный труд, книгу Fecunda Ratis, "Богато груженный корабль", из двух частей — Prora ("Нос") и Puppis ("Корма"). В первой части Эгберт переложил на латынь известные ему пословицы, поговорки, прибаутки и побасёнки, сопроводив их неизбежной христианской моралью. Видимо, он считал, что ученикам будет проще, если они узнают в латинском тексте знакомые с детства простонародные сюжеты. О чём Эгберт и написал в посвящении, адресуя книгу утрехтскому епископу Адальбольду, с которым они когда-то вместе учились.
Да, говорит Циолковский, Эгберт Льежский был предельно далёк от того, что мы сейчас понимаем под собирателем фольклора, и с точки зрения целей ("душеполезное наставление"), и с точки зрения средств (литературное творчество по мотивам, на церковной латыни). Но других источников из 11 века, которые хотя бы претендовали на знакомство с народной культурой, у нас нет и не будет. И опять же, зачем Эгберту врать епископу, что он опирался на услышанное у крестьян, если он не опирался? Разве это не подорвало бы его авторитет, как педагога, если бы он перед учениками ссылался на примеры "от народа", которые были бы им совершенно неизвестны? Ученики-то сами были местные.
Интересующий всех фрагмент латинского оригинала:
Профессиональный перевод Циолковского:
Мой непрофессиональный пересказ:
О девочке и волчатах
Расскажу вам о том, о чём и селянам известно,
История не чудесная вовсе, случившаяся, верим, взаправду:
Был человек, что девочку поднял из священной купели,
И подарил ей тунику из крашенной в алый цвет шерсти;
На святую Пятидесятницу выпало её крещение.
Вот, пятилетняя эта девочка пошла гулять одна,
На рассвете, босоногая, забыв об опасности.
Волк сцапал её, утащив в звериное логово в чаще,
Отдал волчатам своим он её, на съедение.
Те, не в силах ей навредить, подползли к ней поближе,
И стали её головёнку лизать, лишённые злости.
"Мышки, тунику не повредите," — прощебетала малютка,
"Мне подарил её крестный, что поднял меня из купели!"
Свирепые души смиряет Господь, их создатель.
(Вторую строчку латинского оригинала Гугл переводит не по Циолковскому, а в диапазоне между "как ни трудно в это поверить, но это случилось взаправду" и "неудивительно, что все верят, что эти события на самом деле произошли".)
Я прочёл это — и сразу уверовал. Согласился со всеми аргументами Циолковского. Начиная с того, что да, раз они трогали голову, а в ответ прозвучало "не повредите ткань", то это была туника с капюшоном, традиционный и популярный в средневековье тип одежды. Но главное, там был красный капюшон! Это она! Только одна девочка сияет посреди леса, как маленький язычок пламени! Только она одна не боится волков!
Мишель Пастуро, историк цвета, у которого я как раз и увидел ссылку на статью Циолковского, писал, что для раннего средневековья три главных и единственных цвета — красный, белый, чёрный, все остальные считались их оттенками: тёплыми, тёмными и светлыми. Что эти цвета лежат в основе архетипических сюжетов — чёрная ворона держит светло-жёлтый сыр, который достанется рыжей лисице; чёрная ведьма-мачеха даёт Белоснежке ядовитое красное яблоко; Красная Шапочка несёт бабушке светлые пирожки и жёлтое маслице в лукошке, накрытом белым платком, а в тёмном лесу её подстерегает тёмно-серый волк.
И даже тут эта символика уже на месте. За белый отвечают белые ножки босоногой девочки. Красная туника с капюшоном, алое восходящее солнце, тёмные ветви деревьев, прячущийся в тенях волк.
Девочка, беспечная и наивная до бесстрашия, в красной накидке с капюшоном, что выделяет её среди всех прочих девочек, потому что красная ткань дорогая, праздничная. (А ещё это цвет магии.) Прогулка в одиночестве, без взрослых и сверстниц. Волк, в качестве угрозы, при этом, несмотря на упоминание волчат, это был именно крупный волк-самец (lupus), а не волчица (lupa). Чудесное спасение. В самом тексте его нет, но оно подразумевается — если бы девочку не нашли, откуда бы люди узнали, что она говорила волчатам? И потом, если бы от девочки остались только кости, это полностью порушило бы христианскую мораль в конце. Эгберт знает, что его слушателям и читателям известно, что девочка выжила, иначе история не имеет смысла.
Вообще, автор специально подчёркивает, что его история правдоподобна и взята из жизни. Хищники могут приносить своим детёнышам живую добычу, ту, что поменьше, чтобы юные хищники потренировались её убивать. Девочке пять лет, именно потому, что мелкого ребёнка волк мог запросто схватить и утащить, была и нету. Волчата с ней играли, как они иногда играют с родительскими "подарками", прежде чем их съесть. Может быть, их вообще смутила необычная красная накидка, кто знает. Люди бросились искать девочку, нашли, убили-прогнали волков, а девочка рассказала, что там были большие серые "мышки", которые её не тронули.
В кои-то веки объясняется, почему именно красная накидка. Пятидесятница, день снисхождения на апостолов Святого Духа (Святой Души, Руах ха-Кодеш) в виде языков пламени. "...Внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились. И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа Святаго, и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать".
Поэтому цвет Пятидесятницы — красный, в этот день принято было вывешивать красные флаги и так далее.
"Цвета облачения священников в день Пятидесятницы — красные, в напоминание об «огненных языках», сошедших на апостолов. (...) В Италии, в память о чуде схождения огненных языков, было принято разбрасывать лепестки роз с потолка храмов, в связи с чем этот праздник на Сицилии и в других местах Италии называлась Pasqua rosatum (Пасха роз). Другое итальянское название, Pasqua rossa, произошло от красного цвета священнических одежд".
Так что это был уместный подарок крещённой в этот день девочке, вернее, конечно, её родителям — дорогая красная ткань, в которую её завернули. Крёстный, видимо, тоже был непростым человеком. В каком-то смысле, благодаря этому подарку, наша героиня превращается в олицетворение самого праздника, в ней живёт маленькая частичка небесного огня, задержавшаяся на земле. И волки не решаются её тронуть.
Циолковский пишет о том, как Эгберт выражает свою мысль через саму структуру стиха. Пятидесятница появляется в пятой строчке и перекликается с пятилетием девочки. Крещение обрамляет основной текст в начале и в конце, мы видим одну и ту же сцену, но с начала с точки зрения крёстного, а затем с точки зрения девочки, которой рассказывали о том, как её крестили. Святое крещение окружает и защищает её, как молитвы и любовь её крёстного, как подаренная им красная накидка. Для средневековья отношения крёстного и крестника были одной из самых важных социальных связей, подразумевалось, что крёстный заботиться о крестнике, наставляет его в вере, оказывает ему покровительство.
У Перро красную накидку пришлось мотивировать через подарок бабушки:
Как известно, у Перро счастливой концовки не было. Он превратил свою сказку в назидательную историю о девицах, которые забывают о разумной осторожности и лезут в кровать чёрт знает с кем, а их там едят. Всё, финита. Братья Гримм добавили счастливую концовку, хотя возможно, она уже была в той версии, которую они услышали. Потому что люди на глубинном уровне чувствовали, что чудесное спасение подразумевается самим сюжетом, отблеск священного пламени так просто не загасишь. Мораль-то в том, что Красная Шапка никого не боится, а потому её ничто не берёт, она как Алиса Селезнёва.
При этом Циолковский считает, что этот безымянный, но важный для истории Эгберта мужчина, защитник-крёстный, утратив свою изначальную функцию дарителя, всё равно каким-то необъяснимым вылез в позднейших сюжетах, — в качестве дровосека или главного охотника, спасающего Красную Шапочку с бабушкой. Потому что "я приду к тебе на помощь, я с тобой пока ты дышишь...". Рационально это не объяснить, но Юнг бы согласился. С архетипами не поспоришь.
[Есть такой известный дисс, Ether, рэп-композиция, на которой рэпер Nas вербально уничтожал рэпера Jay-Z, и там есть такие потрясающие слова: "God's Son across the belly, I'll prove you lost already" ("У меня на животе вытатуировано "Сын Божий", а значит, ты уже проиграл"). Звучит невероятно убедительно, без шуток.
И я представил себе Красную Шапку, прижатую к стене каким-то совсем уже адским злом, и кажется, шансов нет, но она возвращается к основам, к источнику своей силы. "Меня крестили на Пятидесятницу. Эта накидка — подарок моего крёстного!" И это означает: Ты. Уже. Мёртв. Если ты пойдёшь против Шапки, она сделает шапку из тебя, мехом внутрь, мясом наружу. В общем, неудивительно, что в современной массовой культуре этот персонаж приобрел черты терминатора, беспощадно истребляющего волков, оборотней, демонов и кого угодно.]
Заканчивая с темой войны фольклористов. Так вот, запуганные финской школой исследователи нашли множество подобных бродячих сюжетов в мировом фольклоре — и про чудесное спасение из брюха чудовища, и про опасного хищника/монстра-людоеда, который притворяется человеком и усыпляет бдительность жертвы вопросами-ответами. Но никакой красной шапки-красной накидки за пределами Европы не встречается, а везде, где этот мотив есть, он восходит к Перро. Поэтому фольклористы сделали вывод, что красная накидка — это red herring, случайная деталь, придуманная писателем-сказочником для красоты и сбившая многих с толку. Что, дескать, одеяние героини и его цвет вообще не играет роли с точки зрения анализа исходного сюжета. А появление красной туники в христианском стихотворении Эгберта — простое совпадение, ни на что не повлиявшее и не имеющее отношения к изучаемому предмету.
Циолковский с этим очень сильно не согласен. Красная накидка, говорит он, красной нить проходит по всей этой теме. Это тот самый, во всех смыслах слова яркий момент, который невозможно забыть — девочка, красная ткань и волк. Все остальные подробности и обстоятельства могли возникнуть потом, с привлечением вышеупомянутых бродячих сюжетов. Но если убрать Красную Шапочку из "Красной Шапочки", не останется ничего. (В оригинале звучит красивее: "but if you take the Red Riding Hood out of "Little Red Riding Hood," what you have left is quite obvious: Little.")
Что это у вас, говорит он, парадокс или такая ирония, что сказочные сюжеты, в рамках вашего подхода, это настолько устойчивая и неизменная вещь, что устный рассказ, записанный в 1885 году является "более точным воспроизведением традиции", чем литературная сказка, опубликованная почти на двести лет раньше — и при этом записанная история, известная в 1022 году и церковникам, и крестьянам, и ученикам Эгберта Льежского, про девочку в красной тунике и волчье логово, исчезла без следа, не оказав ни какого воздействия на фольклор того же самого западноевропейского региона? Позор вам.
***
Меня же порадовало, что получается, Волчок из советского фильма 1977 года напрямую отсылает к сюжету 11 века и тамошним волчатам, не ставшим есть девочку. Понятно, что с вероятностью 99 из 100 это обычное совпадение ("Ваше слово, герр Юнг..."), но 1 из 100 — на то, что сценаристка Инна Веткина слышала про "Fecunda Ratis", от неё всего можно было ожидать.