Григорий (gest) wrote,
Григорий
gest

Category:
  • Music:

"Орлёнок", битва за будущее; или этические системы Лефевра

Да, Крылов как-то не катит. Лефевр - это другое дело. А Крылова куда-то постоянно заносит. Или я его просто не понимаю.

Ну что, про Лефевра писать? Как я уже говорил, он у меня в основном идёт, как дополнение. Всё-таки, он хорошо только одну этическую систему описал, в терминах Крылова - Западную. (Правда, Первая этическая система по Лефевру будет шире, чем Западная этика Крылова; к примеру, она обязана включать в себя тот же Север, и не только.) В общем, мне кажется, Крылов интересней.

К тому же, основную часть я изложил. Но выжать из себя ещё один постинг про Лефевра я могу, в принципе. В принципе, и не один :).

Эх.

leonid_b как-то поднял две темы.

Во-первых, что в Америке считается нормальным, когда врач сразу говорит тяжелобольному "всю правду", а у нас - нет. [Сравните, у Подводного: "у сравнительно честного человека Желтый, как правило, невелик, и послушно вырастает в случаях необходимой "лжи во спасение" (обман тяжелобольного и т. п.)".]
Во-вторых, что у нас не принято улыбаться первому встречному (1, 2).

У Лефевра прямо сказано, что и то, и другое проистекает из различия в этических системах. Например, в Первой этической системе демонстративное дружелюбие считается героическим, то есть улыбка незнакомцу - та минимальная доблесть, которую может позволить себе каждый. Во Второй этической системе, напротив, героической считается суровость.

[Сразу несколько слов. Американская мимика может казаться нам искусственной, это уже культурное различие. С точки зрения Северной этики по Крылову, мы, возможно, просто не хотим вторгаться своей улыбкой в чужую эмоциональную сферу, это тоже немаловажный фактор. Но даже если улыбка нам не подходит по соображениям культурного характера, у нас должен быть иной способ однозначно продемонстрировать своё дружелюбие и миролюбивость, в том числе - первому встречному. Иначе о Первой этической системе говорить смысла нет, она вся на этом построена.]

Это была присказка, ну а теперь, сама сказка. Как-то давно я наткнулся на забавный культурный артефакт. Еврейка, жительница Израиля, рассказывает о своём пионерском детстве, о месяце, проведённом в лагере "Орлёнок", в 1976 году. Материал есть, давайте с ним работать.

Сразу выстраивается определённая картинка. Всероссийский пионерский лагерь "Орлёнок" - это, как сказал бы Переслегин, "локус будущего в настоящем". Растянутый во времени педагогический эксперимент, целью которого было создание людей, адаптированных к жизни в коммунистическом обществе. Побывать в "Орёнке" - это как побывать в будущем. Гибкая психика подростка легко перенимает необходимые правила игры. А юный человек, возвращаясь в привычную среду, становится чем-то вроде маленького кристаллика соли, который запускает в соляном растворе процесс кристаллизации. (Помните евангельское "вы соль земли..."?)

Что сразу обращает на себя внимание?

"По дороге с нами здоровались вожатые: "Добрый день!" Мы уже знали, что такова лагерная традиция - желать друг другу доброго дня, утра или вечера. Говорить "привет!" не полагалось".


То есть, то самое демонстративное дружелюбие. Дальше об этом сказано прямым текстом:

"Началась наша лагерная жизнь. В тот же день мы выучили законы "Орленка". Их было пять. и главный их них гласил: доброе отношение к людям. Ко всем без исключения, без деления на "своих" и "чужих". Помню, что меня это очень удивляло. В школе не говорили ничего подобного. Предполагалось, что должны быть враги - например, капиталисты. Для того, чтобы всегда помнить этот непростой закон, следовало при встрече говорить: "добрый день" или "доброе утро" вместо "привет" и "здрасьте"... Доброе отношение к людям исключало открытые проявления недружелюбия".


Это и есть позитивный идеал Первой этической системы. Сравните с Нагорной проповедью, которую Лефевр считал базовым текстом для данной этики:

А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас,
да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных.
Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари?
И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?

(Матф. 5, 44-47)


Кстати, хотя бы это в "Обитаемом острове" Бондарчука сделали правильно. Максим как раз демонстративно дружелюбен и всё время улыбается окружающим его людям. При этом, в фильме Максим русский, но русский из того самого будущего, о котором мечтали основатели "Орлёнка".

Ладно. Надеюсь, вы поняли мою мысль насчёт "будущего в настоящем". А теперь о том, что искажало этот образ будущего и, таким образом, не давало ему воплотиться.

"Позже наша орлятская вожатая Галя объяснила нам, что летние смены были "блатными". Летом ведь купальный сезон. Приезжали дети райкомовских работников и "номенклатуры" - если вы еще помните, что это такое. По словам Гали, она терпеть не могла эти летние смены и всегда ждала осени - ждала нашего приезда".


С этим, как раз, всё понятно. В СССР были граждане первого сорта, были граждане второго сорта. "Все животные равны, но некоторые животные равнее других". Сама по себе тема интересная, но не в данном случае, здесь всё банально. Как бы то ни было, надеюсь, все согласятся, что номенкулатурное распределение чего бы то ни было, будь то путёвки в санаторий, билеты на кинофестиваль или продуктовые наборы - это не путь к коммунизму (я даже не уверен, что подобное может считаться социализмом в марксистском смысле слова).

Меня больше задел другой момент.

"И вот мы приехали. Я смутно помню долгую дорогу в поезде от Москвы до Туапсе, и оттуда автобусом - до лагеря. Запомнилась жутковатая и унизительная процедура приема в лагерь - мальчиков отделили от девочек, и всех повели в баню, в предбаннике отобрали чемодан и всю одежду, включая белье. Сказали - выдадут лагерное. После бани не дали одеться и голыми повели на медосмотр. Мы были напуганы - что ждет нас после такого приема? Потом мы оделись. Мне удалось пронести с собой смену белья. Другие девчонки с удивлением рассматривали казенное - мальчишечьи трусы и застиранную майку. Верхняя одежда была не лучше - потерявшие цвет серо-коричневые штаны и арестантская роба, отвратительно вонявшие дезинфекцией. Та смена белья была у меня единственной, и каждый лагерный день кончался стиркой, а новый день начинался с ощущения влажного белья на теле. Хорошо, что погода еще была по-летнему теплой".


...Здравствуйте, дети, вы попали в Светлое Коммунистическое Будущее. Сейчас вам выдадут полосатые пижамы с личным номером на спине. Понимаете? Хорошо хоть налысо не побрили. Описание приёма в "Орлёнок" вызывает ассоциации не с детским отдыхом, а с тюрьмой, в лучшем случае - с армией. В подобных учереждениях соответствующие приёмы используется, чтобы унизить человека и на деле показать ему, что он никто и звать его никак. Светлое же будущее я себе представляю несколько иначе. Да, если заставлять людей носить арестантские робы, они и чувствовать себя будут арестантами.

Плюс, описанная ситуация вызвала у меня одну личную ассоциацию. Давным давно я прочёл в каком-то журнале следующую байку. Якобы когда-то снимали фильм про Россию 19 века, и была там сцена бала. Прекрасные дамы, благородные кавалеры и всё в таком духе. А режиссёр постоянно чувствовал фальшь. Как ни подбирали лица, как ни наряжали статистов в платья с мундирами, а всё равно было с первого взгляда видно, что это советские люди, да ещё и корявые в придачу. И нашёлся якобы один дряхлый старичок-костюмер, который предложил пошить массовке шёлковое нижнее бельё. Как ни странно, это сработало - у людей изменилась осанка, появилось благородство во взгляде, они стали уважать себя. Это я к "мальчишечьим трусам и застиранной майке". Если при коммунизме даже нормального белья не смогут обеспечить, зачем нам такой коммунизм?

Ну и наконец, финальный аккорд.

"Когда мы подходили к главному входу в наш корпус, произошло странное событие. Из корпуса вышли мальчики примерно нашего возраста - все смуглые, темнокожие, в темной одежде. Каждый сказал странное слово - "мархаба!" - и протянул одной из нас розу. У меня в руке тоже оказалась роза. Ее подарил мальчик лет тринадцати, очень смуглый, но с серыми глазами. Лицо у него было грубовато-дружелюбное, немного, как мне показалось, хулиганское. Глаза смотрели хитро и как-то непросто. Я повертела в руках мятую белую розочку и огляделась. Ближайшая клумба была вся вытоптана и ободрана. Так вот откуда взялись цветы!

(...)

Мы поднялись наверх, и там нас встретила вожатая Галя. Она переписала нас, перезнакомилась со всеми. А мильчики - объяснила она - это ваши соседи. Их двадцать человек, они из Ливана и Палестины. Их родители воюют, и они недавно тоже воевали. И вот наша партия решила сделать им подарок - дать возможность отдохнуть от боев у Черного моря. Они говорят по-арабски, но немного знают и русский, уже выучили. Они здесь с прошлой смены".


Добро пожаловать в Будущее, дети. А это наши новые друзья, арабские тер... революционеры. Ладно, американцы тоже могли иметь дело со странами, использующими детей-солдат. Всевозможные террористы-моджахеды, это всегда пожалуйста. Но американцам никогда бы не пришло в голову селить подобных "обезьян-космонавтов" рядом с собственными детьми. Дальше, извините, будет много цитат.

"Кроме того, наши арабские друзья с невероятной скоростью осваивали русский. Первым делом, конечно ругательства. Когда они ссорились - а ссорились они часто и без видимой причины, - то и дело слышалось:
- Сволычь, скотына!

(...)

Жан и Тауфик не хотели советоваться с Наташей по поводу воспитания своих подопечных, и тут ей пришлось туго. Иногда группа выходила из-под ее контроля. Вообще, по слухам, взрослые арабы не понимали, почему все началсьство в лагере - женщины. Старшая пионервожатая - женщина, в медпункте одни женщины, врачи и медсестры. В школе - женщины-учительницы. А кто же ведет за них дом и хозяйство? Ливанцы и "палестинцы" приехали из странного, чисто мужского мира. В том мире не было женщин - никто из них не вспоминал о сестрах и маме, во всяком случае, не упоминал их в разговоре. Вот о старших братьях говорили часто: "у меня брат герой, он погиб на войне", "у меня отец воюет", и.т.д.

(...)

Им было непонятно, зачем это у нас - октябрята, пионеры. Они все с семи лет состояли в ливанской компартии, им, как взрослым мужикам, приходилось нести воинские обязанности. Это наложило отпечаток на поведение. Обычное грубоватое добродушие часто сменялось приступами слепой, страшной ярости. Во время экскурсии в Новороссийск ливанцы поссорились в автобусе, и начали бить друг друга по голове бутылками из-под газировки. Бутылки в советской стране делались не из пластика, если вы помните, а из толстого стекла... Дело кончилось лазаретом, но никто, к счастью, не погиб".


Расовая гигиена тоже летит к чертям, естественно.

"Каждую ночь мы просыпались оттого, что по внутреннему коридорчику кто-то бежал - пять или шесть пар босых пяток колотили по полу, как по барабану. Дробь стихала у двери ливанцев и "палестинцев".

На третью ночь Любка встала, открыла дверь и высмотрела, кто это бежит. Бежали - в застиранных казенных пижамах - девочки из другого отряда, наши сверстницы.

Любка была деревенской девчонкой, несмотря на юный возраст, усвоившей кодекс сельской чести: любовь и ласку - только своим. Иначе после танцев, в вечерней темноте возле клуба, вспыхнет страшная драка между "местными" и "неместными" - с членовредительством, вызовом милиции и сроками за хулиганство.

- Что это вы туда бегаете? - сурово спросила она у одной из ночных бегуний.
- Целоваться, - без обиняков ответила та.
- Хочешь кадриться - найди русского, - все так же сурово продолжала Любка, - своих ребят, что ли, мало?
- Наши еще нацелуются, - ответила смелая пионерка, - а ливанцы и палестинцы вернутся к себе, опять на войну, и могут погибнуть. Что же, им умирать, ни разу не поцеловавшись?

Аргумент был сногсшибательный. Любка отступила".


Знаете, а мне жаль, что Любка тогда не нашла убедительных аргументов в свою пользу. Правда, к нашей сегодняшней теме всё это отношения не имеет. Возвращаемся к ярким описаниям прелестей Второй этической системы.

Опять ворох цитат:

"Младшего, Омара, все в лагере любили. Ему было только девять лет, и он был единственный в группе, кого можно было без всяких натяжек назвать ребенком. В его больших черных глазах навсегда застыла обида. Говорили, что он попал под израильскую бомбежку, и в спине у него торчали осколки, которые удалили только в Москве. Все его жалели, старались приласкать. Второго палестинца, Юсуфа, избегали. Он был в лагере самым старшим, ему исполнилось уже пятнадцать, а из-за высокого роста Юсуф походил скорее на молодого мужчину, чем на подростка. Выражение его лица тоже никогда не менялось, причудливо изогнутые длинные губы застыли в мрачно-презрительной гримасе... От него исходила такая угроза, что не нашлось бы во всем лагере такой смелой пионерки, что отважилась бы не то что поцеловаться с ним, но даже встретиться взглядом.

(...)

Вот они танцуют, подпрыгивая и выкрикивая странные слова, похожие на боевые кличи индейцев. Хамид поясняет:
- У арабского народа издавна принято перед боем исполнять танец в честь своего оружия. Этот танец называется "Автомат Калашникова".

(...)

Жан курит, хотя зал полон детей. Сизые клубы дыма поднимаются к нам. Он и не смотрит в нашу сторону, погружен в себя. Говорит о беженцах из Палестины. У них нет дома, нет родины. Арабские правительства держат их в лагерях беженцев, не дают свободно выходить оттуда, запрещают учиться в университетах.

Вдруг, в разгаре лекции, все арабские мальчишки, до сих пор не сошедшие со сцены, вскакивают и разражаются ужасными криками. Ярость их так страшна, что кажется - будь в их руках любимое оружие, они расстреляли бы сначала Жана, а потом и нас.
- Что случилось? - волнуется зал.
- Жан сказал "эти дети", - поясняет Хамид, - а они возражают: "Мы не дети, мы солдаты революции!"
Мы уважительно ахаем.

(...)

Каждый день, отправляясь в школу, мы видим одну и ту же картину. Наши арабские друзья маршируют на плацу, на большом асфальтированном поле, предназначенном для пионерских маршей и смотров. В школу они не идут, у них - своя школа. Они стремительно шагают вперед, в колонне по два, в пестрых маскировочных комбинезонах и черных беретах. Гортанный выкрик стоящего в сторонке Жана - и они на ходу перестраиваются в колонну по три. Мы с удивлением смотрим, как они размахивают руками - вперед-назад, а не из стороны в сторону, как русские солдаты. Их агрессивная обезьянья повадка - голова втянута в плечи, колени поднимаются так высоко, что почти касаются груди - ничем не напоминают балетную поступь советской армии на парадах, ее замедленную отмашку, ее оттянутый носок. Впереди марширует Тауфик. Обычно добродушно-ленивый, сегодня он изображает свирепую ярость. Глаза выпучены, бармалейские усы топорщатся под носом. Весь отряд выкрикивает арабские кличи. Ни одного слова не понять, но кажется, они кричат:

Я кровожадный
Я беспощадный
Я злой разбойник
Бар-ма-лей!


Или что-то в этом роде. Один Жан не кричит. Он стоит в вольной позе, небрежно откинувшись на бетонный парапет. Свободный красный свитер красиво облегает мускулистое тело. Однако видно, что он здесь - главный, и вся команда старается залужить его еле заметное царственное одобрение".


"Бойцовый кот нигде не пропадёт", именно. Если попытаться наложить подобную картинку на образ светлого будущего в духе советской фантастики, то сразу напрашивается решение - созвать срочный консилиум психологов и педагогов, спасать тех, кого можно ещё спасти, остальных по возможности вернуть в естественные условия обитания или изолировать.

В этом смысле, мне вполне понятен промежуточный вывод автора:

"Тогда мне казалось - это двадцать детей, раньше времени ставших взрослыми. Теперь, когда я старше их воспитателей, картина видится мне несколько иной. Жан и Тауфик, два мальчика из Бейрута, вышли во двор поиграть в войну в знойный средиземноморский полдень, да так и заигрались, забыли вернуться домой к маме. Игра эта тянется уже десятки лет, она интересна сама по себе, безотносительно к цели. Потом они втянули в игру еще двадцать мальчишек помладше. Кто противник, им совершенно не важно. Не один, так другой. Нет евреев, и свои братья-арабы сойдут, лишь бы убивать. Ведь вне этой игры нет жизни. Играя в войну, они так и не повзрослели. Так и остались жестокими, глупыми и безответственными детьми. Поэтому жизнь других детей, рожденных в ином поколении, так же равнозначна вечной войне, как и своя, и не имеет смысла вне этой игры".


С идеальным будущим всё ясно. Но также понятно, что "Орлёнок" был не в состоянии поддерживать эту рамку, не на сто процентов, по крайней мере. Советская власть не хотела оставаться в стороне от воспитательного процесса.

"Старшая пионервожатая лагеря несимпатична всему нашему отряду. Мы знаем - она не любит Галю, и из-за нее Галя собирается после окончания нашей смены бросить "Орленок" и уехать на БАМ. Старшая - дебелая девица лет тридцати, строит из себя девочку: ходит в коротеньких шортах, волосы у нее завязаны в два "хвостика", украшенных пышными бантами. Между этими дурацкими бантиками домиком торчит орлятская синяя пилотка. Ей надо непременно провести с нами военно-спортивную игру "Зарница". Смысла и цели игры не понимает никто - то ли надо не отдать команде-сопернице наше знамя, то ли отобрать у них точно такой же алый стяг. (Зачем нам два? - думаю я)".


Вместо обучения сотрудничеству - пропаганда конфронтации. С обеих сторон вроде как коммунисты (красные флаги), но "не наши" коммунисты - те же враги, поэтому с ними нужно беспощадно бороться по приказу старших. Очень мило.

"Мы бестолково носимся по лесу, флаг маячит иногда впереди, как на корриде. Вот остановка - на площадке в горах, над морем, расставлены столы. Нужно на время собрать автомат Калашникова. Мы возимся с ними битый час, но, как ни крути, лишние детали все равно остаются. А вот палестинцы с ливанцами - они на стороне противника - давно унеслись вперед, легко собрав любимое оружие за две минуты. Жан и Тауфик не теряли даром времени и кое-чему научили своих питомцев.

Военно-спортивная игра кончается лазаретом и врачами. Председатель совета нашего отряда - высокий очкастный Игорь - не захотел отдать флага напавшему на него ливанцу. Они долго гонялись по склону горы, поросшему лесом, пока не выбежали к морю. Игорь был выше ростом и тяжелее, чем тщедушный на вид ливанец. Тот хотел вцепиться в древко, но Игорь не позволил. Тогда ливанец подпрыгнул высоко, и, падая, ударил Игоря обеими ногами в живот. Тот скорчился от боли и повалился на прибрежную гальку. Торжествуя, ливанец унесся со знаменем. Хорошо, что подоспели вожатые, и вовремя унесли раненого в лагерь".


Опять же, как мне кажется, педагогически ошибочно было устраивать игры, в которых арабы, очевидно, превосходили русских. Они бы ещё им ножи раздали! Ну и сборка автоматов на скорость - самое необходимое умение для девочек, конечно.

В конце автор делает ожидаемый "еврейский" вывод... то есть, во-первых, что всё хорошее, что было в "Орлёнке", было выдумано евреями и взято у евреев, но это и понятно... а во-вторых, вот, самое главное:

"Странная то была звезда. Обреченная... Она и не могла светить - ее зажгли идеалисты вроде Гали. Они наивно стремились к добру и свету, к общечеловеческому братству, и не хотели видеть, что творится вокруг них в советской стране, да и во всем мире. И теперь мне светят другие звезды. Ведь оборотная сторона галиной любви ко всему без разбора человечеству - вечная война с человечеством Жана и Тауфика. Ибо нельзя любить всех одинаково".


Лефевр, описав две антагонистичные этики, почти не касался вариантов взаимоотношений между ними. А это ведь самое главное. Ну вот, "еврейский" ответ прост - чтобы построить Светлое Будущее, надо убить всех арабов. Это я не к тому, что все евреи так думают, нет, конечно. Но...

Мне всё равно кажется, что подобное не может считаться удовлетворительным решением.
Tags: Лефевр, СССР, этика
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments